Главная / Истории от третьего лица. Добрыня Никитич

Этот кейс — о совсем молодом человеке. Он пришел ко мне с депрессией и чувством, что «мир остекленел». Мы заключили контракт на пять онлайн-сессий.

Он учился пению у выдающегося, но невыносимого педагога — директивного, въедливого старичка, который, казалось, решил вытравить из ученика все достоинство. Голос Виктора, по его словам, «терялся в какой-то ватной борьбе».

Я не первый его психолог. Предшественники успели сделать главное: научили его слушать тело и образы, определять травматическую историю, проживать сложные чувства, а не давить их. Виктор пришел ко мне уже с инструментарием.

И с огромным намерением: «Я должен оказаться на сцене». А еще — с ощущением, что взрослая жизнь манит и торопит, а он все еще студент, все еще в начале.

Первые сессии дали прекрасные результаты. Мы работали с грудиной и плечами, восстанавливали связь с ногами и опорой. Это принесло свои плоды: Виктор стал петь лучше, почувствовал опору для голоса, сделался мягче и приветливее, настроение улучшилось. Даже отношения с педагогом выровнялись.
Однако самое важное произошло на шестой встрече.

Молодого человека все еще что-то останавливало. Какой-то трудный и плохо определяемый ступор перед большим будущим. Микродвижения, которые я уловила через экран: чуть «присевшая» шея, остановившийся взгляд, неподвижность в задних ребрах.

Мы начали с исследования этой странной шеи и взгляда, устремленного за пределы мира.
— Что вы видите?
— Пустыню, — ответил Виктор. — Огромную. Пустую. Неприветливую. Я совсем один, и мне одиноко.
Одиноко и страшно.
Я помолчала. В уносоматике мы не спешим заклеивать одиночество. Оно — одна из четырех конечных данностей.

— Каждый одинок, — сказала я. — У каждого человека с рождения есть часть, которую никогда никому не показать. Это не дефект. Это цена жизни.
Виктор молчал. Я тоже молчала. В хорошей терапии молчание — не пауза, а пространство, наполненное смыслом

— Сосредоточьтесь на ощущениях. Что там?
— Серое. Как туман. Колючее. Какой-то… еж.

Настроенным, тренированным благодаря пению лучом осознавания Виктор увидел, как еж стеснил всю диафрагму, все легкие, всю спину. Казалось, еж поглотил все его существо.
— Кто этот еж? — спросила я.
Мгновенная реакция, изумление.
— Мама.

Я стала расспрашивать. И картина сложилась. Мама Виктора — натура деятельная, ориентированная на долгосрочный успех. Она планировала со временем стать менеджером своего ребенка. «Воспитать себе достойное будущее» — так она, вероятно, это формулировала. Ее брак разваливался на глазах. Виктор оставался ее единственным смыслом и прекрасным планом на зрелую половину жизни.

Он не мог родиться в собственную жизнь, потому что уже был рожден как проект. Вдохнуть полной грудью — значило заявить о себе как об отдельном существе. А это было равносильно предательству.

Так вот что стояло за непонятным ступором перед будущим. Так вот где прятался юный певец от угроз своей пустыни.
«Нерожденность», «невоплощенность» — вот какие слова пришли к нему в этой части работы. Мама поглощала собой всего сына. И еж в диафрагме — это не метафора. Это инкорпорированный материнский голос: «Ты — мое будущее. Без тебя я рассыплюсь».

Я предложила представить поколения, которые могут появиться после Виктора. Огромным расходящимся клином будущее протягивало свои руки навстречу.
Нечто богатырское появилось в его стати. Настоящий Илья Муромец, ну или, по крайней мере, Добрыня Никитич, проступили вдруг в осанке и жестах юноши. Вечером Виктор написал мне: «Я пел всем телом, как богатырь. Раньше так не получалось».
Он не бросил маму. Он просто перестал быть ее проектом. Он занял свое место в длинной цепи поколений — тех, кто жил до него, и тех, кто, возможно, придет после.
А голос звучит. От пяток. От земли. От рода. От самого себя.

Виктор — талантливый певец, но голос «терялся в ватной борьбе». Вдохнуть полной грудью — значило заявить о себе как об отдельном существе.

Тело хранит не только личные истории, но и чужие сценарии. Если вы чувствуете, что «не можете родиться в свою жизнь», что ваше творчество буксует — возможно, кто-то очень близкий сделал вас своим проектом. И ваше тело до сих пор боится вдохнуть полной грудью. Выход — не в разрыве, а в обретении своего места в роду: между теми, кто был до, и теми, кто будет после. Когда это происходит, голос обретает вашу подлинную, истинную силу.

Я понимала, что для этой части работы необходим иной масштаб.
— Представьте, — сказала я, — весь ваш род за спиной. Бабушек и прабабушек, все поколения. Широким клином уходящие в бесконечность. Они дышат вам в спину. Они поддерживают вас.
Виктор закрыл глаза. Я видела, как меняется его осанка — спина распрямляется, плечи опускаются и одновременно расширяются. Для усиления метафоры я предложила опереться на стену, чтобы ощущать мощь поддержки рода за спиной.
— Я чувствую… — он запнулся. — Я впервые в жизни чувствую свой рост. Свое тело — объемным, плотным.
— Вы огромный, — сказала я. — А теперь представьте маму. Посмотрите на нее со стороны.
Он открыл глаза, удивленный.
— Она… маленькая. Обычная. Я больше и сильнее.
И — еще один вздох освобождения. Глубокий, грудной, животный. Как будто диафрагма наконец-то разжала кулак.

Я увидела, как изменилось его лицо. Он вышел из этого процесса ясным и цельным. Я бы на этом остановилась, но тело помнило о чем-то еще. Задние ребра. Они почти не двигались, особенно в районе диафрагмы. Виктор сидел неестественно — как будто сзади к пояснице что-то приделано, что поднимает спину сильнее, чем нужно. Я попросила положить под поясницу книгу в том месте, где заметила напряжение.

При этом он талантлив от рождения — это видно даже через экран: чуткий, эмоциональный, с харизмой. Природа бывает щедра к уязвимым и тонко чувствующим людям.